Неточные совпадения
Уж мы различали почтовую станцию, кровли окружающих ее саклей, и перед нами мелькали приветные огоньки, когда пахнул сырой, холодный ветер, ущелье загудело и пошел мелкий дождь. Едва успел я накинуть бурку, как повалил снег. Я с благоговением
посмотрел на штабс-капитана…
— Пожалуй! — сказал
капитан,
посмотрев выразительно на Грушницкого, который кивнул головой в знак согласия.
— Жалкие люди! — сказал я штабс-капитану, указывая на наших грязных хозяев, которые молча на нас
смотрели в каком-то остолбенении.
— Плохо! — говорил штабс-капитан, —
посмотрите, кругом ничего не видно, только туман да снег; того и гляди, что свалимся в пропасть или засядем в трущобу, а там пониже, чай, Байдара так разыгралась, что и не переедешь. Уж эта мне Азия! что люди, что речки — никак нельзя положиться!
Напрасно
капитан делал ему разные знаки, — Грушницкий не хотел и
смотреть.
А уж Тряпичкину, точно, если кто попадет на зубок, берегись: отца родного не пощадит для словца, и деньгу тоже любит. Впрочем, чиновники эти добрые люди; это с их стороны хорошая черта, что они мне дали взаймы. Пересмотрю нарочно, сколько у меня денег. Это от судьи триста; это от почтмейстера триста, шестьсот, семьсот, восемьсот… Какая замасленная бумажка! Восемьсот, девятьсот… Ого! за тысячу перевалило… Ну-ка, теперь,
капитан, ну-ка, попадись-ка ты мне теперь!
Посмотрим, кто кого!
У ворот своего дома стоял бывший чиновник казенной палаты Ивков, тайный ростовщик и сутяга, — стоял и
смотрел в небо, как бы нюхая воздух. Ворон и галок в небе сегодня значительно больше. Ивков, указывая пальцем на баррикаду, кричит что-то и смеется, — кричит он штабс-капитану Затесову, который наблюдает, как дворник его, сутулый старичок, прилаживает к забору оторванную доску.
Первый раз Клим Самгин видел этого человека без башлыка и был удивлен тем, что Яков оказался лишенным каких-либо особых примет. Обыкновенное лицо, — такие весьма часто встречаются среди кондукторов на пассажирских поездах, — только глаза
смотрят как-то особенно пристально. Лица
Капитана и многих других рабочих значительно характернее.
Пока
капитан ел и пил, матрос искоса
посматривал на него, затем, не удержавшись, сказал...
В отчаянном желании Грэя он видел лишь эксцентрическую прихоть и заранее торжествовал, представляя, как месяца через два Грэй скажет ему, избегая
смотреть в глаза: «
Капитан Гоп, я ободрал локти, ползая по снастям; у меня болят бока и спина, пальцы не разгибаются, голова трещит, а ноги трясутся.
—
Смотря по тому, сколько ты выпил с утра. Иногда — птица, иногда — спиртные пары.
Капитан, это мой компаньон Дусс; я говорил ему, как вы сорите золотом, когда пьете, и он заочно влюблен в вас.
Опять скандал!
Капитана наверху не было — и вахтенный офицер
смотрел на архимандрита — как будто хотел его съесть, но не решался заметить, что на шканцах сидеть нельзя. Это, конечно, знал и сам отец Аввакум, но по рассеянности забыл, не приписывая этому никакой существенной важности. Другие, кто тут был, улыбались — и тоже ничего не говорили. А сам он не догадывался и, «отдохнув», стал опять ходить.
Но вот мы вышли в Великий океан. Мы были в 21˚ северной широты: жарко до духоты. Работать днем не было возможности. Утомишься от жара и заснешь после обеда, чтоб выиграть поболее времени ночью. Так сделал я 8-го числа, и спал долго, часа три, как будто предчувствуя беспокойную ночь.
Капитан подшучивал надо мной, глядя, как я проснусь,
посмотрю сонными глазами вокруг и перелягу на другой диван, ища прохлады. «Вы то на правый, то на левый галс ложитесь!» — говорил он.
«На лисель-фалы!» — командует Петр Александрович детским басом и
смотрит не на лисель-фалы, а на
капитана.
Мы завтракали впятером: доктор с женой, еще какие-то двое молодых людей, из которых одного звали
капитаном, да еще англичанин, большой ростом, большой крикун, большой говорун, держит себя очень прямо, никогда не
смотрит под ноги, в комнате всегда сидит в шляпе.
Капитан, отец Аввакум и я из окна капитанской каюты
смотрели, как ее обливало со всех сторон водой, как ныряла она; хотела поворачивать, не поворачивала, наконец поворотила и часов в пять бросила якорь близ фрегата.
Капитан и так называемый «дед», хорошо знакомый читателям «Паллады», старший штурманский офицер (ныне генерал), — оба были наверху и о чем-то горячо и заботливо толковали. «Дед» беспрестанно бегал в каюту, к карте, и возвращался. Затем оба зорко
смотрели на оба берега, на море, в напрасном ожидании лоцмана. Я все любовался на картину, особенно на целую стаю купеческих судов, которые, как утки, плыли кучей и все жались к шведскому берегу, а мы шли почти посредине, несколько ближе к датскому.
Штабс-капитан стремительно кинулся через сени в избу к хозяевам, где варилось и штабс-капитанское кушанье. Коля же, чтобы не терять драгоценного времени, отчаянно спеша, крикнул Перезвону: «Умри!» И тот вдруг завертелся, лег на спину и замер неподвижно всеми четырьмя своими лапками вверх. Мальчики смеялись, Илюша
смотрел с прежнею страдальческою своею улыбкой, но всех больше понравилось, что умер Перезвон, «маменьке». Она расхохоталась на собаку и принялась щелкать пальцами и звать...
Он сорвался с места и, отворив дверь, быстро прошел в комнату. Перезвон бросился за ним. Доктор постоял было еще секунд пять как бы в столбняке,
смотря на Алешу, потом вдруг плюнул и быстро пошел к карете, громко повторяя: «Этта, этта, этта, я не знаю, что этта!» Штабс-капитан бросился его подсаживать. Алеша прошел в комнату вслед за Колей. Тот стоял уже у постельки Илюши. Илюша держал его за руку и звал папу. Чрез минуту воротился и штабс-капитан.
Илюша же и говорить не мог. Он
смотрел на Колю своими большими и как-то ужасно выкатившимися глазами, с раскрытым ртом и побледнев как полотно. И если бы только знал не подозревавший ничего Красоткин, как мучительно и убийственно могла влиять такая минута на здоровье больного мальчика, то ни за что бы не решился выкинуть такую штуку, какую выкинул. Но в комнате понимал это, может быть, лишь один Алеша. Что же до штабс-капитана, то он весь как бы обратился в самого маленького мальчика.
Мальчики
смотрели с молчаливым торжеством, но более всего блаженствовал,
смотря на Илюшу, штабс-капитан.
— Фокусик, фокус-покус такой, — все шептал штабс-капитан; рот его скривился на левую сторону, левый глаз прищурился, он, не отрываясь, все
смотрел на Алешу, точно приковался к нему.
Восторженный ли вид
капитана, глупое ли убеждение этого «мота и расточителя», что он, Самсонов, может поддаться на такую дичь, как его «план», ревнивое ли чувство насчет Грушеньки, во имя которой «этот сорванец» пришел к нему с какою-то дичью за деньгами, — не знаю, что именно побудило тогда старика, но в ту минуту, когда Митя стоял пред ним, чувствуя, что слабеют его ноги, и бессмысленно восклицал, что он пропал, — в ту минуту старик
посмотрел на него с бесконечною злобой и придумал над ним посмеяться.
Штабс-капитан замахал наконец руками: «Несите, дескать, куда хотите!» Дети подняли гроб, но, пронося мимо матери, остановились пред ней на минутку и опустили его, чтоб она могла с Илюшей проститься. Но увидав вдруг это дорогое личико вблизи, на которое все три дня
смотрела лишь с некоторого расстояния, она вдруг вся затряслась и начала истерически дергать над гробом своею седою головой взад и вперед.
— Алексей Федорович… я… вы… — бормотал и срывался штабс-капитан, странно и дико
смотря на него в упор с видом решившегося полететь с горы, и в то же время губами как бы и улыбаясь, — я-с… вы-с… А не хотите ли, я вам один фокусик сейчас покажу-с! — вдруг прошептал он быстрым, твердым шепотом, речь уже не срывалась более.
—
Посмотри,
капитан, это амба. Его сзади наши ходи. Это шибко худо. След совсем свежий. Его сейчас тут был…
— Моя тихонько ходи, — говорил он. — Думай, какой люди далеко сопках ходи?
Посмотри —
капитан есть, казак есть. Моя тогда прямо ходи.
—
Капитан! Дорога хорошо
смотри. Кони ходи есть, тебе ходи есть, кони ходи нету, тебе ходи нету.
—
Посмотри,
капитан, — сказал мне Дерсу, указывая на противоположный склон пади. — Что это такое?
— Хорошо,
капитан, — сказал он мне в ответ. — Тебе сам
посмотри, а моя как ладно, так и ладно.
— Погоди,
капитан, — сказал он. — Наша надо
посмотри, какой люди пугай кабаргу.
— Его близко тут прятался, — сказал Дерсу, указав рукой в правую сторону. — Его долго тут стоял, когда наша там остановился, моя трубка искал. Наша назад ходи, его тогда скоро прыгал.
Посмотри,
капитан, в следах воды еще нету…
—
Капитан, — обратился ко мне Дерсу, — теперь надо хорошо
смотри. Твоя винтовка патроны есть? Тихонько надо ходи. Какая ямка, какое дерево на земле лежи, надо хорошо
посмотри. Торопиться не надо. Это — амба. Твоя понимай — амба!..
— Моя недавно Тадушу пришел, — говорил он. — Моя слыхал, 4
капитана и 12 солдат в Шимыне (пост Ольги) есть. Моя думай, надо туда ходи. Сегодня один люди
посмотри, тогда все понимай.
—
Посмотри,
капитан, — говорил он, — как птицы торопятся кушать. Его хорошо понимай, будет худо.
— Не торопись,
капитан, — сказал Дерсу. — Прямо ходи не надо, надо кругом ходи, хорошо
посмотри.
— Кругом люди понимай. Разве тебе,
капитан,
посмотри нету? — спрашивал он меня в свою очередь.
— Рыба говори, камень стреляй, тебе,
капитан, в тумане худо
посмотри, ночью какой-то худой люди ходи… Моя думай, в этом месте черт живи. Другой раз тут моя спи не хочу!
—
Посмотри,
капитан, — сказал он, — это маленькая уикта (звезда).
Подошел к «Соболю».
Капитан стоит у руля и молча вдаль
смотрит. На палубе ни души. Сказывает про себя Алексей
капитану, что он новый хозяин. Не торопясь, сошел
капитан с рубки, не снимая картуза, подошел к Алексею и сухо спросил...
Во всяком случае обе фигуры «неверующих» подействовали на мое воображение. Фигура
капитана была занимательна и красочна, фигура будущего медика — суха и неприятна. Оба не верят. Один потому, что
смотрел в трубу, другой потому, что режет лягушек и трупы… Обе причины казались мне недостаточными.
—
Смотрите,
капитан, это прямо сюда, — сказал, подшучивая, Калугин и толкая Праскухина. Пройдя еще немного с ними, он повернул в траншею, ведущую к блиндажу. — «Нельзя сказать, чтобы он был очень храбр, — этот
капитан», — подумал он, входя в двери блиндажа.
— Аполлон Сергеич-то! — он произвел губами звук, выражающий сильное сомнение, и
посмотрел на
капитана: — вряд!
Калугина еще возбуждали тщеславие — желание блеснуть, надежда на награды, на репутацию и прелесть риска;
капитан же уж прошел через всё это — сначала тщеславился, храбрился, рисковал, надеялся на награды и репутацию и даже приобрел их, но теперь уже все эти побудительные средства потеряли для него силу, и он
смотрел на дело иначе: исполнял в точности свою обязанность, но, хорошо понимая, как мало ему оставалось случайностей жизни, после 6-ти месячного пребывания на бастьоне, уже не рисковал этими случайностями без строгой необходимости, так что молодой лейтенант, с неделю тому назад поступивший на батарею и показывавший теперь ее Калугину, с которым они бесполезно друг перед другом высовывались в амбразуры и вылезали на банкеты, казался в десять раз храбрее
капитана.
— Поживем,
посмотрим, — сказал штабс-капитан: — и вы будете брать доход, и они, как будут батареей командовать, тоже будут остатки в карман класть, — прибавил он, указывая на Володю.
— Право не знаю,
капитан: мы заплатили с повозкой 90 рублей. Это очень дорого? — прибавил он, обращаясь ко всем и к Козельцову, который
смотрел на него.
— Но теперь вы субалтерн еще офицер? — перебил вдруг
капитана Марфин, искоса
посматривая на высокую грудь того, украшенную несколькими медалями и крестами.
— Нет-с, ничего не успел и… не думал, — неподвижно
смотрел капитан.
Лиза была бледненькая и, не отрываясь,
смотрела широко раскрытыми глазами на дикого
капитана.